Неточные совпадения
— А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его
исчез. Даже
голос вдруг ослабел. — Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу… Это я про Лужина и промысл для себя говорил… Я это прощения просил, Соня…
Бессилен рев зверя перед этими воплями природы, ничтожен и
голос человека, и сам человек так мал, слаб, так незаметно
исчезает в мелких подробностях широкой картины! От этого, может быть, так и тяжело ему смотреть на море.
«Но знаю ли я ее мысли, ее желания, ее чувства?» вдруг шепнул ему какой-то
голос. Улыбка
исчезла с его лица, и он задумался. И вдруг на него нашло странное чувство. На него нашел страх и сомнение, сомнение во всем.
Алексей Александрович прошел в ее кабинет. У ее стола боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал. Он вскочил на
голос доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая
исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал...
Пред ним, в загибе реки за болотцем, весело треща звонкими
голосами, двигалась пестрая вереница баб, и из растрясенного сена быстро вытягивались по светлозеленой отаве серые извилистые валы. Следом за бабами шли мужики с вилами, и из валов выростали широкие, высокие, пухлые копны. Слева по убранному уже лугу гремели телеги, и одна за другою, подаваемые огромными навилинами,
исчезали копны, и на место их навивались нависающие на зады лошадей тяжелые воза душистого сена.
Бледно-серое небо светлело, холодело, синело; звезды то мигали слабым светом, то
исчезали; отсырела земля, запотели листья, кое-где стали раздаваться живые звуки,
голоса, и жидкий, ранний ветерок уже пошел бродить и порхать над землею.
— Самгин? Здравствуйте. Я видел вас там, у этого быка, хотел подойти, а вы вдруг
исчезли, — сдерживая
голос, осматривая безлюдную улицу, говорил Кутузов. — Я ведь к вам, то есть не к вам, а к Сомовой…
— Схоронили? Ну вот, — неопределенно проворчала она,
исчезая в спальне, и оттуда Самгин услыхал бесцветный
голос старухи: — Не знаю, что делать с Егором: пьет и пьет. Царскую фамилию жалеет, — выпустила вожжи из рук.
Утешающим тоном старшей, очень ласково она стала говорить вещи, с детства знакомые и надоевшие Самгину. У нее были кое-какие свои наблюдения, анекдоты, но она говорила не навязывая, не убеждая, а как бы разбираясь в том, что знала. Слушать ее тихий, мягкий
голос было приятно, желание высмеять ее —
исчезло. И приятна была ее доверчивость. Когда она подняла руки, чтоб поправить платок на голове, Самгин поймал ее руку и поцеловал. Она не протестовала, продолжая...
Время шло медленно и все медленнее, Самгин чувствовал, что погружается в холод какой-то пустоты, в состояние бездумья, но вот золотистая голова Дуняши
исчезла, на месте ее величественно встала Алина, вся в белом, точно мраморная. Несколько секунд она стояла рядом с ним — шумно дыша, становясь как будто еще выше. Самгин видел, как ее картинное лицо побелело, некрасиво выкатились глаза, неестественно низким
голосом она сказала...
Затем предоставлено было слово самому подсудимому. Митя встал, но сказал немного. Он был страшно утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости и силы, с которым он появился утром в залу, почти
исчез. Он как будто что-то пережил в этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному, чего он прежде не понимал.
Голос его ослабел, он уже не кричал, как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее.
Смелая, бойкая была песенка, и ее мелодия была веселая, — было в ней две — три грустные ноты, но они покрывались общим светлым характером мотива,
исчезали в рефрене,
исчезали во всем заключительном куплете, — по крайней мере, должны были покрываться,
исчезать, —
исчезали бы, если бы дама была в другом расположении духа; но теперь у ней эти немногие грустные ноты звучали слышнее других, она как будто встрепенется, заметив это, понизит на них
голос и сильнее начнет петь веселые звуки, их сменяющие, но вот она опять унесется мыслями от песни к своей думе, и опять грустные звуки берут верх.
Тут было не до разбора — помню только, что в первые минуты ее
голос провел нехорошо по моему сердцу, но и это минутное впечатление
исчезло в ярком свете радости.
Даже самая наружность изменилась: пьяный опух
исчез, отросшая борода придала старческое благообразие, даже
голос сделался другим.
Слез как не бывало.
Исчезли на лице и страстность, и нежность. Холодная строгость сменила бурные порывы палившей страсти. Быстро с лужайки вскочив, резким
голосом она вскрикнула...
Все
исчезло, все смолкло от первого звука Варенькина
голоса. Молча опустилась Дуня на скамью. Из светлого рая да вдруг на скорбную землю!.. Не знает, что и сказать… Досадно ей на Вареньку. Зачем нарушила сладкий покой ее? Зачем
исчезли прекрасные виденья? Зачем смолкли чудные
голоса?..
На этот раз твердый
голос ее будто немного дрогнул, и, как ни укрыто было лицо ее под двойною наметкой, Семену Петровичу показалось, будто слеза блеснула на очах матери Филагрии. Но тотчас же все
исчезло, и пред ним по-прежнему стояла спокойная, ничем не возмутимая мать игуменья.
Едва заметный румянец мгновенно пробежал по лицу Марьи Ивановны, но тотчас же
исчез бесследно. Лежавшая вдоль бо́ртового по́ручня рука ее чуть-чуть вздрогнула. Но
голос ее был совершенно спокоен.
Но только послышится звонкий
голос Алексея, только завидит она его, горячий, страстный трепет пробежит по всему ее телу, память о промелькнувшем счастье с Евграфом
исчезнет внезапно, как сон… Не наглядится на нового друга, не наслушается сладких речей его, все забывает, его только видит, его только слышит… Ноет, изнывает в мучительно-страстной истоме победное сердце Марьи Гавриловны, в жарких объятьях, в страстных поцелуях изливает она кипучую любовь на нового друга.
«Куда могла она пойти, что она с собою сделала?» — восклицал я в тоске бессильного отчаяния… Что-то белое мелькнуло вдруг на самом берегу реки. Я знал это место; там, над могилой человека, утонувшего лет семьдесят тому назад, стоял до половины вросший в землю каменный крест с старинной надписью. Сердце во мне замерло… Я подбежал к кресту: белая фигура
исчезла. Я крикнул: «Ася!» Дикий
голос мой испугал меня самого — но никто не отозвался…
По мере того как Лиза высказывала свое положение, искусственная веселость все
исчезала с ее лица,
голос ее становился все прерывистее, щеки подергивало, и видно было, что она насилу удерживает слезы, выжимаемые у нее болезнью и крайним раздражением.
— Без внимания, без внимания, — подтвердил бабий
голос с некоторым дребезжанием и вдруг осекся. Это я, как привидение, промелькнул в своем белом халате. Не вытерпел, оглянулся и узнал в полутьме бороденку, похожую на бороденку из пакли, и набрякшие веки, и куриный глаз. Да и
голос с грозной хрипотой узнал. Я втянул голову в плечи, как-то воровато съежился, точно был виноват,
исчез, ясно чувствуя какую-то ссадину, нагоравшую в душе. Мне было страшно.
И опять ему вспомнилось детство, тихий плеск реки, первое знакомство с Эвелиной и ее горькие слезы при слове «слепой»… Инстинктивно почувствовал он, что теперь опять причиняет ей такую же рану, и остановился. Несколько секунд стояла тишина, только вода тихо и ласково звенела в шлюзах. Эвелины совсем не было слышно, как будто она
исчезла. По ее лицу действительно пробежала судорога, но девушка овладела собой, и, когда она заговорила,
голос ее звучал беспечно и шутливо.
Порой это ощущение определялось: к нему присоединялся
голос Эвелины и матери, «у которых глаза, как небо»; тогда возникающий образ, выплывший из далекой глубины воображения и слишком определившийся, вдруг
исчезал, переходя в другую область.
Исчез он из Петербурга, где издавал после «
Голоса Москвы» журнал «Здоровье», скончавшийся, как и все издания этого доктора, от карманной чахотки.
Но овладевшее им чувство робости скоро
исчезло: в генерале врожденное всем русским добродушие еще усугублялось тою особенного рода приветливостью, которая свойственна всем немного замаранным людям; генеральша как-то скоро стушевалась; что же касается до Варвары Павловны, то она так была спокойна и самоуверенно-ласкова, что всякий в ее присутствии тотчас чувствовал себя как бы дома; притом от всего ее пленительного тела, от улыбавшихся глаз, от невинно-покатых плечей и бледно-розовых рук, от легкой и в то же время как бы усталой походки, от самого звука ее
голоса, замедленного, сладкого, — веяло неуловимой, как тонкий запах, вкрадчивой прелестью, мягкой, пока еще стыдливой, негой, чем-то таким, что словами передать трудно, но что трогало и возбуждало, — и уже, конечно, возбуждало не робость.
— Да, да! — быстро говорил лысый старичок. — Терпение
исчезает… Все раздражаются, все кричат, все возрастает в цене. А люди, сообразно сему, дешевеют. Примиряющих
голосов не слышно.
Ошеломленная, мать неотрывно смотрела, — Рыбин что-то говорил, она слышала его
голос, но слова
исчезали без эха в темной дрожащей пустоте ее сердца.
Был и на балу у них. Это был уже настоящий бал, и зал был под стать. Кавалеры в большинстве были новые, мне незнакомые. Осталось в памяти: блеск паркета, сверкающие белые стены, изящные девичьи лица — и какой-то холод, холод, и отчужденность, и одиночество.
Исчезла всегдашняя при Конопацких легкость в обращении и разговорах. Я хмурился, не умел развернуться и стать разговорчивым, больше сидел в курительной комнате и курил. Люба сказала мне своим задушевным
голосом...
Ни одного дня, который не отравлялся бы думою о куске, ни одной радости. Куда ни оглянется батюшка, всё ему или чуждо, или на все
голоса кричит: нужда! нужда! нужда! Сын ли окончил курс — и это не радует: он совсем
исчезнет для него, а может быть, и забудет о старике отце. Дочь ли выдаст замуж — и она уйдет в люди, и ее он не увидит. Всякая минута, приближающая его к старости, приносит ему горе.
Невольно задумаешься иногда и вздрогнешь, услыхав хриплый
голос вальдшнепа, который, с приближением его, становится час от часу явственнее…
исчезли и распускающийся лес, и чудный вечер, и вся природа!..
Иногда, оставшись один в гостиной, когда Любочка играет какую-нибудь старинную музыку, я невольно оставляю книгу, и, вглядываясь в растворенную дверь балкона в кудрявые висячие ветви высоких берез, на которых уже заходит вечерняя тень, и в чистое небо, на котором, как смотришь пристально, вдруг показывается как будто пыльное желтоватое пятнышко и снова
исчезает; и, вслушиваясь в звуки музыки из залы, скрипа ворот, бабьих
голосов и возвращающегося стада на деревне, я вдруг живо вспоминаю и Наталью Савишну, и maman, и Карла Иваныча, и мне на минуту становится грустно.
Поставив стул боком к столу, — чтобы спинка стула не мешала горбу, — он спокойно пьет чай, стакан за стаканом, но вдруг настораживается, оглядывая дымную комнату, вслушиваясь в несвязный шум
голосов, вскакивает и быстро
исчезает.
Он жил тихо, ходил бесшумно, говорил пониженным
голосом. Иногда его выцветшая борода и пустые глаза высовывались откуда-то из-за угла и тотчас
исчезали. Перед сном он долго стоял в буфете на коленях у образа с неугасимой лампадой, — я видел его сквозь глазок двери, похожий на червонного туза, но мне не удалось видеть, как молится буфетчик: он просто стоял и смотрел на икону и лампаду, вздыхая, поглаживая бороду.
Не отвечая ни слова, привидение пятится, не сводя глаз с императрицы, к трону, всходит на него и на ступенях, обращая глаза еще раз на императрицу,
исчезает. Императрица обращается к Бирону и взволнованным
голосом произносит...
Голос призрака, казалось, шел из пространства, он не шевелил губами, произнося слова, и смотрел на князя строгим, суровым взглядом. Едва он окончил свою речь, как мгновенно
исчез. С его исчезновением потух и фосфорический свет, наполнявший спальню князя.
В сумраке вечера, в мутной мгле падающего снега
голоса звучали глухо, слова падали на голову, точно камни; появлялись и
исчезали дома, люди; казалось, что город сорвался с места и поплыл куда-то, покачиваясь и воя.
И сказав это каким-то новым, опечаленным и размягченным
голосом, он поспешно сошел с кафедры и
исчез за дверью.
В высоте со свечами прошла процессия и спели детские
голоса. Потом это все
исчезло.
При напоминании о дочери прибаутки и улыбки
исчезали у сапожника, — точно ветер осенний сухие листья с дерева срывал. Жёлтое лицо его вытягивалось, он сконфуженным, тихим
голосом говорил...
— Sa Majeste vient de rentrer, [Его величество только что вернулись (франц.).] — очевидно с удовольствием слушая звук своего
голоса, сказал флигель-адъютант и, мягко ступая, так плавно, что полный стакан воды, поставленный ему на голову, не пролился бы, подошел к беззвучно отворявшейся двери и, всем существом своим выказывая почтение к тому месту, в которое он вступал,
исчез за дверью.
Голос изменил ей. Литвинов поднял голову и посмотрел на Ирину; она дышала быстро, губы ее дрожали. Сердце в нем вдруг забилось, и чувство злобы
исчезло.
— Давайте миску. — Катя отперла дверь и
исчезла с мискою в темноте чулана. Послышался ее смеющийся
голос: — Погоди, дурачок!.. Ах, ты, господи! Миску опрокинешь!.. Пошел прочь! Ну, ешь!
Затем, хотя в продолжение дальнейших перемен он и успевал придать своему лицу спокойное выражение, но с первым же тостом эта напускная твердость
исчезала, глаза вновь наполнялись слезами, а
голос, отвечавший на напутственные пожелания, звучал бесконечной тоскою, почти напоминавшею предсмертную агонию.
Она говорила быстро, большая часть ее слов
исчезала в свисте и шипении; выделялись лишь те слова, которые она выкрикивала визгливым, раздраженным
голосом. Концы платка торчали на голове у нее, как маленькие рожки, и тряслись от движения ее челюсти, Фома при виде ее взволнованной и смешной фигуры опустился на диван. Ежов стоял и, потирая лоб, с напряжением вслушивался в ее речь…
Но последних слов уже не было слышно. Коляска, принятая дружно четверкою сильных коней,
исчезла в облаках пыли. Подали и мой тарантас; я сел в него, и мы тотчас же проехали городишко. «Конечно, этот господин привирает, — подумал я, — он слишком сердит и не может быть беспристрастным. Но опять-таки все, что он говорил о дяде, очень замечательно. Вот уж два
голоса согласны в том, что дядя любит эту девицу… Гм! Женюсь я иль нет?» В этот раз я крепко задумался.
Голос вдохновенного старца умолк — может статься, последняя его лебединая песнь на земле. Он
исчез.
Кони помчали, зарябили круги колес, и скоро колымага
исчезла из виду изумленного Владимира, не имевшего времени разглядеть, кто сидел в ней. «
Голос знакомый», — думал он, но чей — не мог себе объяснить. Спросить было некого; задние повозки полетели вслед за переднею. Ломая себе голову над этой загадкой и, между тем, утешенный отечественными звуками, он повернул на тропу, им избранную.
— Тес, господа! господа! — заговорил за спиною Долинского подхалимственный
голос Аксиньи Тимофеевны, которая, как выпускная кукла по пружинке, вышла как раз на эту сцену в залу. — Ставни не затворены, — продолжала она в мягко-наставительном тоне, — под окнами еще народ слоняется, а вы этак… Нехорошо так неосторожно делать, — прошептала она как нельзя снисходительнее и опять
исчезла.
— Один мальчик до завтра не доживет, — выговорила она строго, и
голос ее зазвучал низко, детские ноты
исчезли. Блеснула слезинка.